«Я не смогла бы стать экспертом ЕГЭ». Учитель словесности Римма Храмцова
«Я не смогла бы стать экспертом ЕГЭ». Учитель словесности Римма Храмцова 17 апреля, 2026. Вероника Словохотова ЕГЭ, Всерос, школьные травмы и минуты настоящей жизни
Римма Храмцова преподает русский и литературу больше сорока лет. Среди ее учеников немало высокобалльников, призеров и победителей Всероса, но быть экспертом ЕГЭ Римма Анатольевна, по ее словам, не смогла бы, а быть членом жюри Всероса отказалась сознательно. Главное для нее не подготовка к формату и «большому спорту», а живой диалог с ребенком. Как ведет уроки один из самых классных московских учителей, читайте в материале «Правмира».
«Не хочется играть в эти игры»
— Вы работаете в школе больше сорока лет, но считаете, что не смогли бы стать экспертом ЕГЭ. Почему?
— Возможно, некоторые мои утверждения покажутся вам снобскими, но это так. Во-первых, из-за личного устройства. Допустим, я проверяю тетради: вот работа на пять, вот работа на три. Я могу объяснить, что здесь хорошо, а чего мне в них не хватает. Но когда надо разложить на дробные (и, кстати, довольно размытые) критерии, мне очень трудно это сделать. А во-вторых, из-за моего отношения к самому экзамену. Он вреден детям, потому что позволяет многим не развиваться. Это не означает, что можно не учиться, нет. Но можно не очень напрягаться и в одиннадцатом классе набить руку.
А еще этот экзамен вреден для учителей. Подготовка к такому экзамену, сосредоточение на ней позволяет не работать с детьми так, как, по моим представлениям, работать необходимо. Когда начинаешь готовить к конкретному формату, неизбежно учишь меньшему. Ты отсекаешь все «лишнее» и планируешь меньше, чем ты мог бы. То есть мы обкрадываем детей. Мне грустно видеть, как люди вместо того, чтобы заниматься живыми делами, часто оправдывают это необходимостью подготовки к формату экзамена.
— Но вам ведь тоже приходится готовить своих учеников.
— Да, мне приходится это делать. Ответственность перед детьми я осознаю. С русским языком мне проще. С литературой сложнее. Этот экзамен вообще мало соотносится с моими представлениями о том, зачем нужен предмет «Литература» в школе. Но детей я бросить не могу. Уж как могу — но помогаю.
— При этом у вас подтвержден экспертный уровень.
— По русскому языку — да. У меня 85 баллов. Не слишком высокий результат для учителя. Детям-то на экзамене нужно выше. Но мне просто не хочется играть в эти игры.
— Если подготовка к ЕГЭ позволяет вести уроки не так, как вам видится правильным, тогда как надо?
— Если речь о литературе, то, во-первых, в основе урока обязательно должен быть художественный текст. Иначе это не урок, а разговор о… чем-нибудь. Во-вторых, на уроке должен быть диалог, когда ученики слышат учителя, а учитель слышит учеников. Но учитель все-таки должен вести их за собой, часто дети могут отставать или уходить в сторону — туда, где интересно им, но уже нет ни автора, ни текста. Но он обязательно должен знать и понимать, зачем это нужно на уроке.
— А когда ребенка уносит далеко?
— Это очень по-разному бывает. Дети бывают внутренне сложно устроены, их может в размышлениях куда-нибудь очень далеко заносить. Например, понравилась философская мысль, и, не понимая контекста, можно начать рассуждать о своем. Как Удав в мультфильме: «У меня есть мысль, я ее думаю». Если ты можешь доказать эту мысль текстом, то мне очень интересно тебя выслушать. Но если это просто бантик для красоты — надо вернуть к тексту.
Конечно, им хочется говорить о том, что волнует их. Знаете, уже года три я не даю конкретных тем — даю направления, внутри которых ребята могут выбрать свою собственную тему, путь, по которому каждый пойдет в своих рассуждениях о тексте. Мы, учителя, хуже придумываем темы, потому что не всегда угадываем нерв, да и на наши темы лучше пишет искусственный интеллект.
Римма Анатольевна Храмцова — учитель словесности в московской школе № 1514. В 2013–2015 годах была членом жюри и Центральной предметно-методической комиссии заключительного этапа Всероссийской олимпиады школьников по литературе. Автор журнала «Литература» издательства «Первое сентября», преподаватель дистанционных и очно-заочных курсов для учителей литературы.
Вот пример из недавнего опыта. Мы говорили о поэме «Двенадцать», и я предложила на уроке прочитать очень непростой текст о революции, о том, как она проросла в десятилетиях, — «Петербургскую свадьбу» Башлачева, которая была написана в 1986 году. После разговора на уроке предложила им написать о двух этих произведениях, но каждому выбрать свой аспект сопоставления. И были очень разные пути. Одного заинтересовала сложность ощущения себя как поэта в революционное и вообще переходное время, другого — музыка или шум Времени. Третьему эти произведения были интересны как составляющие «петербургский текст».
Минуты настоящей жизни
— Часто олимпиадники и в принципе филологические дети — это и правда сложноустроенные люди, хрупкие и ранимые. Как вы с ними взаимодействуете, указываете на ошибки в работе?
— Сложно устроены все дети, и не только дети. Когда указываешь на ошибки, реагируют по-разному. Я тоже не люблю, когда мне указывают на ошибки. Но ведь без них не бывает, когда учишься. Расстроятся, попереживают. Стараюсь сгладить критику. А вообще-то, надо переживать по поводу ошибок!
Мне кажется, мы довольно часто чрезмерно заботимся о том, как наши замечания и исправления воспримут. Сделал ошибку? Ошибаются все. Посмотри, пойми и не делай снова. Это надо понять и запомнить. Запоминаешь тогда, когда реагируешь. Воспоминания остаются у человека в эпизодической памяти, если события каким-то образом задействовали наши эмоции. Если мы это пережили, мы точно это запомним. То же самое с ошибками. Дети должны испытывать разные чувства.
— Вдруг это их травмирует?
— Вот с нынешними родителями в этом плане беда. Они черпают знания по психологии из блогов и боятся, как бы их ребенка кто-нибудь не «травмировал».
Когда-то, уже несколько раз прочитав «Войну и мир», я споткнулась о фразу: «Все лучшие минуты его жизни вдруг в одно и то же время вспомнились ему. И Аустерлиц с высоким небом, и мертвое укоризненное лицо жены, и Пьер на пароме, и девочка, взволнованная красотою ночи, и эта ночь, и луна — и все это вдруг вспомнилось ему». Мертвое укоризненное лицо жены — почему это лучшая минута? Потому что это минута жизни. К сожалению, сегодня родители, оберегая детей, не очень понимают, что готовят детей к суррогату, ограждая их от настоящей жизни.
— Как вашим детям даются письменные работы?
— Вы знаете, сложный вопрос. В нынешнем классе есть несколько человек, которых я учила с пятого класса, их не больше пяти. Еще нескольких учила моя коллега Марина Анатольевна Павлова. Эти дети с пятого класса приучены постоянно что-нибудь писать. А потом, в восьмом классе, мы набрали гуманитарный класс, и оказалось, что для многих письменная работа — серьезное испытание. Они приходят со страхом.
Школьное сочинение — жанр мне не очень понятный. Традиционное школьное сочинение — это же псевдолитературоведение или псевдопсихология. В пятом-шестом классе мы пишем ответ на вопрос, это понятно. Старшие, получая направление, уже пишут практически мини-исследование. Ты, может быть, не сделаешь масштабное открытие, открытие для всех, но сделаешь открытие для себя. Тут можно вернуться к тому, что я говорила выше. Очень важно научиться ставить перед собой задачу. В школе — внутри предложенного тебе направления. Но чем более конкретную задачу ты перед собой ставишь, формулируя тему, тем более содержательной будет твоя работа.
В какой-то момент я почувствовала, что многие из них не только не боятся, но и пишут с удовольствием. Им хочется выразить себя. Не всем это дается легко, все-таки в школе есть определенные сроки. Хорошо понимаю, как это бывает, когда тебе надо написать и ты хочешь, но не можешь прямо сейчас сесть и сделать. Я, например, никогда не пишу частями, только целиком, и для этого мне нужны сутки или больше.
Я обычно для написания классного сочинения даю много времени — договариваемся с коллегами. Или вот, например, у нас в девятом классе есть экзамен, мы пишем в конце года итоговое сочинение. Это сочинение не имеет отношения к ОГЭ, оно школьное. Я своим ученикам разрешаю на нем пользоваться чем угодно: тетрадкой, книгой, интернетом. Работа в результате все равно получается своя, даже если ты чем-то пользуешься. И еще я разрешаю даже в классе писать так, как им удобнее, — принимаю и рукописный, и электронный текст. Дети говорят, что им лучше думается, когда они печатают. Я не запрещаю писать ручкой, но выбор у них есть. Им уже привычнее печатать, мне тоже.
Написание своего текста должно быть не наказанием, оно должно приносить радость. Хорошо помню один момент, четыре года назад это было. У нас в программе по литературе восьмого класса есть сквозная тема — стихи о поэте и поэзии. Я вдруг нашла одно стихотворение, которое мне очень понравилось, и принесла его детям. Два урока мы его анализировали, а потом все, что наговорили, я попросила оформить на весенних каникулах в письменное размышление и прислать мне.
Получив эти работы, я вдруг увидела, как сквозь текст проступает энергия. Да, они еще много чего не умели, у них были речевые ошибки. Но была энергия и радость интеллектуального труда, когда вдруг тебя что-то задело, ты об этом высказываешься и тебя процесс заставляет двигаться. Я проверила эти работы, пришла в класс и сказала: «Запомните это состояние. Оно самое ценное, что есть в жизни. И возникать оно может от чего угодно, даже если вы вскопали грядку или как следует вымыли полы. Это радость и удовлетворение от работы». Мне кажется, многие тогда это запомнили.
— Счастливый вы человек, два урока можете разбирать одно стихотворение.
— Я себе разрешила. Могу объяснить почему, хотя многие меня не поймут и осудят. Я стараюсь держаться рамок программы, хотя у меня лично это часто не получается. Но у нас есть ресурсы, которые позволяют многие такие ситуации сглаживать: факультативы, лагеря, образовательные поездки и практики.
В гуманитарном профиле у нас есть гуманитарные практики. После восьмого класса мы едем в Пушкинские Горы и там говорим о творчестве Пушкина и не только его. В этом году я могла себе позволить на многих темах не останавливаться очень подробно, потому что в прошлом июне целую неделю мы провели в Петербурге: ходили на экскурсии, слушали лекции, читали стихи…
И мы, в общем, получаем подтверждение, что мы правы. Нас часто спрашивают: «Как вы готовите детей к олимпиаде?» Ну, собственно, вот так и готовим — общей гуманитарной, не замкнутой на одном предмете и теории жизнью. Конечно, не всё они забирают с уроков, да и для олимпиады одних уроков мало. Надо иметь векторы личного развития, своих интересов. Лекциями по теории литературы этого не компенсируешь.
Большой спорт
— Одно время вы были членом жюри на Всеросе по литературе, почему отстранились?
— Меня позвал Сергей Владимирович Волков (филолог, преподаватель, руководитель кафедры словесности и академический директор «Новой школы». — Прим. ред.), когда была надежда, что олимпиада изменится, и она изменилась: изменилась часть состава жюри, ввели устный тур, появились новые творческие задания.
Но мне потом было труднее приходить в класс, зная, чего от детей хотят на олимпиаде. Я не подстраивала под олимпиаду свои уроки, но мысли о ней мешали. Да и ротация в жюри должна быть.
Я в прекрасных отношениях с людьми, которые занимаются Всеросом, но не с системой. Мне не близка лексика: «команда», «тренеры». Это все из области «большого спорта».
Помню — наверное, в мой первый год, — готовилась апелляция, неподалеку дежурила медсестра. У одной девочки случилась реальная истерика: она приехала из какого-то маленького города, она уже побывала на двух заключительных этапах по другим предметам, силы у нее были на исходе. Олимпиада по литературе — это ведь не Олимпийские игры.
— На ваш взгляд, есть ли шанс победить у ребенка из такого городка?
— Вы знаете, есть. Я своими глазами видела в списках детей из крохотных городов, но, правда, это было давно. Чтобы победить, ребенку нужен хороший учитель. Ну, и сейчас ведь можно много чего посмотреть и послушать онлайн, возможности есть. Главное, чтобы ребенка направили.
— Но разве проверять сами работы не интересно? Это ведь не сочинения на ЕГЭ.
— Работы проверять сложно. Я понимаю, как работают на проверке члены жюри. Меня радует, что на олимпиаде ввели показ работ. Когда-то была просто апелляция. Вы представляете, что это такое. А на показе ты имеешь возможность вступить с ребенком в диалог, поговорить с ним — объяснить, что у него в работе хорошо, а чего не хватает. После того, как ввели показ, количество апелляций уменьшилось в разы.
Помню, приезжал один мальчик из Оренбурга. Первый раз я ему что-то объясняла, второй раз он сам сказал, что пойдет ко мне. Потом он поступил в Вышку и помогал как волонтер, а потом мы уже общались, когда он закончил вуз и работал. То есть когда идет разговор человека с человеком, речь уже не о критериях и апелляции.
Еще я запомнила девятиклассницу, разговаривавшую с коллегой за соседним столом. Ей объясняли, почему у нее такие баллы, и спрашивали: «Вы Лотмана читали?» — «Нет». — «А вот это не читали?» — «Подождите, я сейчас запишу». Уходя, она говорила всем большое спасибо за то, что теперь она знает, что ей надо почитать. И критерии тут второстепенны…
«Сегодня я твоя хризантема»
— Ответственность учителя словесности — в чем она заключается, на ваш взгляд?
— Мне кажется, это касается не только словесников, но и всех остальных учителей. Ответственность такая же, как у врача: не навреди. Просто в случае с врачом более очевидно, где можно навредить.
Часто слышу разговоры о том, что «учитель меня травмировал в третьем классе, поэтому я…». Все зависит не только от того, что учитель сказал, но и от того, что мама утром сказала, в каком состоянии был ребенок и так далее. Но, конечно, учитель должен быть очень осторожен.
Мне приходилось оказываться в сложных ситуациях с родителями и с детьми, и это были ситуации не последнего времени. Например, мама жаловалась, что ее дочь расстроилась. Из-за чего? Девочка училась слабо, она не попала в профильный класс. И вот я поздравила ее с днем рождения, сказав примерно так: «Желаю тебе здоровья, пусть у тебя будут хорошие отношения с близкими людьми. А учеба — это не главное». Я не вкладывала никакого скрытого смысла, но девочка его услышала: она была задета тем, что не учится в профильном классе, а я этого не предусмотрела.
Это было давно, но такие случаи я помню, потому что потом долго переживала. Учитель должен быть рефлексивным по отношению к тому, что он делает. И если возникают сложные ситуации, то их, конечно, надо внутри себя разбирать. Поэтому ответственность есть. Но она есть у каждого человека. Она есть даже у того, кто едет со мной в автобусе. Он может сказать мне что-то, из-за чего вся моя дальнейшая жизнь пойдет не так.
— Вы у себя на страничке писали, что детям сегодня не заходит Маяковский. А кто заходит? Чем их можно заинтересовать?
— Маяковский просто такая фигура… сложная. Сегодня время не индивидуальных делателей/совершателей поступков, мы десять раз посмотрим по сторонам. А Маяковский к тому же говорит не только за себя, он втягивает всех. В этом смысле им ближе Базаров, он живет сам по себе и никого не трогает. Хотя вот футуризм как течение им нравится: что-то сломать, перевернуть, переставить местами… Возраст такой.
Ребенок сосредоточен на том, что ему интересно. А интересно может быть либо то, что ему предлагают, либо тот, кто предлагает. Когда мои одиннадцатиклассники должны были прийти ко мне первый раз на урок в пятом классе, я серьезно к этому уроку готовилась. Он был не по текстам, мы знакомились, а в конце я дала им стикеры и попросила написать, что их удивило. Одна девочка написала: «Меня вообще первый раз спросили, что мне интересно».
Почему я больше не рискну взять пятый класс? Потому что у меня уже возраст, колени, болезни, нет энергии и сил. А учитель должен все время чего-нибудь такое делать, чтобы дети удивлялись: придумать вопрос, достать из шкафа сюрприз, принести какой-то любопытный текст и так далее.
Либо я сама должна быть им интересна. Не помню, у кого встречала рассказ о том, что в Японии есть праздник День любования хризантемой. «Петя, сегодня я твоя хризантема». Ну, например. Или: «А ты будешь сегодня следить, сколько я сделаю ошибок».
К одному уроку я могу готовиться неделю: хожу и думаю, отбрасываю один вариант, второй, третий, собираю тексты. Есть уроки, которые удаются или не удаются, но все равно ты их вынашиваешь, как ребенка. Причем у меня не бенефис. Я как раз продумываю, чтобы это была их работа и чтобы они сами себе стали интересны в нашем диалоге. Вы знаете, в этом есть кайф, и дети его чувствуют.
Из Петербурга в Москву
— Как случилось ваше путешествие из Петербурга в Москву?
— Очень банально. Я училась в Герценовском институте, а потом вышла замуж за москвича. Мы познакомились в археологической экспедиции. Это такая институтская была забава в начале 80-х годов: было довольно сложно куда-то поехать, а тут ты уезжаешь и тебе за это еще платят деньги. В общем, мы с моей подругой решили съездить, нам понравилось. Дело было в Тверской области, а потом в Ростове Великом.
Мой переезд из Петербурга в Москву был весьма прозаический и болезненный: Петербург — культурная столица, а тут какая-то Москва. А сейчас уже возвращаться и не хочется.
То, что я оказалась в этой школе, счастливое совпадение, потому что живу я далеко. Ровно 28 лет назад я привезла сюда на вступительный экзамен свою дочь: она пошла писать сочинение, а я сидела внизу. Это был апрель, тогда тоже шел снег. Я сказала себе: «Мы точно не будем здесь учиться, ездить сюда невозможно».
А потом оказалось, что здесь работают по замечательной программе, с которой я была к тому времени хорошо знакома и по которой даже отработала четыре года. Она дает словеснику невероятные возможности работать с текстом как с текстом. Там нет никаких воспитательных задач, нет задач впихнуть произведения в хронологическом порядке и так далее. Там есть тексты, которые мы читаем как тексты. И это счастье.
— У вашей дочери тоже филологическое образование. Вы не протестовали?
— Нет, она поступала в РГГУ, и это были лучшие его годы. Она училась у Юрия Манна, Дмитрия Бака…
— Наверное, вы ее с детства приохотили к чтению.
— Ой, нет.
— Нет?
— Мне кажется, это невозможно совершенно. Помню, как я сама научилась читать. Отец был военным, они с мамой снимали жилье, денег не было. Я часто болела и, оставаясь дома одна, безумно скучала. Первые буквы, которые я выучила, были буквы немецкого алфавита по книжке «Красная шапочка». Надо же было как-то себя занимать.
Мне не стыдно в этом признаться: я читала всю дребедень, которая попадалась на глаза. Что было в школьной библиотеке? Рассказы о детстве революционеров. Я все это читала. И когда дочь стала читать какие-то детские детективы, какую-то «Нэнси Дрю», я ни слова не сказала против. Потом они читали вместе с папой, но меня во многое им вовлечь не удалось. Толкина я так и не смогла прочитать, осилила 50 страниц.
— А «Гарри Поттера»?
— И «Гарри Поттера» не смогла, четыре раза заходила. Потом поняла, что фэнтези вообще не мой мир. Это как с любовью: иногда она не случается.
Я и родителям говорю: «Ну не читает и не читает». Моя задача не заставить ребенка полюбить чтение, а научить читать. Я могу научить его читать на тексте, который будет на один урок, на одну страничку. Я заставляю его читать Достоевского и Толстого, потому что считаю, что полезно их знать. Твои собеседники должны становиться все масштабнее и масштабнее, если ты хочешь расти.
— Как заставить ребенка прочитать «Преступление и наказание», если не случилось любви?
— Не случилось любви к Достоевскому, пусть случится любовь по отношению к учителю или страх его огорчить. Пусть ребенок прочитает краткий пересказ, а я к следующему уроку скажу, какие главы и эпизоды посмотреть внимательно. Не надо бояться фрагментов, ничего крамольного в них нет, и в какой-то момент может стать интересно. Если он прочитал целиком и не любит, все равно результат нулевой. А так он хотя бы в какие-то страницы вчитается.
О любви и смыслах
— У вас очаровательная аватарка.
— А, это я где-то стащила в интернете. Мне очень нравится эта грымза.
— Что у вас с ней общего?
— Глубинно, наверное, много чего. Я вообще вредная. Раньше у меня в запрещенной сети, из которой я ушла года два назад, была обложка с кадром из фильма «Физрук»: «1) Я обзываюсь; 2) я запугиваю; 3) я даю клички» и так далее. На самом деле я непростой, жесткий человек.
— Может быть, вы и детей травмируете?
— В последнее время, наверное, меньше травмирую. Стала больше понимать.
— Откройте страшную правду. В сети бытует страница, где под вашим именем публикуются стихи. Они ваши?
— Нет, категорически нет. Мне тоже коллега присылал эту страницу, а буквально на днях спросил: «Знаете, с кем в народе ассоциируется Римма Анатольевна?» Оказывается, в «Чебурашке-2» нет Старухи Шапокляк, ее заменяет героиня по имени Римма Анатольевна. Так что я Старуха Шапокляк, а стихи пишу не я.
— И никогда не писали?
— Написала несколько текстов, невероятно дурацких и слабых, которые нельзя назвать стихами. Но больше никогда не писала.
Между прочим, это очень важный вопрос, мы его даже с коллегой обсуждали: должен ли словесник что-нибудь писать? И мы поняли, что все-таки да. У него должна быть своя интонация, он должен чувствовать слово. Вот в чем беда огромного количества учителей: они читают массу литературы, а писать не пишут.
— Посты в соцсетях годятся?
— Конечно. Если вы читали мою страницу, то заметили, что каждый раз, в зависимости от того, что я хочу сказать и в каком я состоянии, я эту интонацию выбираю. И на уроке происходит то же самое, интонации меняются. Чем может заинтересовать ребенка учитель, у которого нет своей интонации и который никак не работает со словом?
Я не стесняюсь говорить детям: «Я не знаю, как это сказать, поэтому скажу некрасиво, а вы дальше додумаете, каким словом заменить». Они тоже с этим сталкиваются, когда пишут: где взять сразу красивое слово? Не надо его брать. Скажи сначала примитивно, поставь NB, чтобы потом вернуться и додумать.
— В числе прочего у вас на странице есть цитата Мюнхгаузена: «Мыслящий человек время от времени просто обязан вытягивать себя за волосы из болота». Как вытягиваете себя?
— Простыми физическими делами. Домашними. Самыми простыми, но необходимыми. Грязная посуда в раковине говорит мне: «Встань, Веничка, и иди». Встаешь и идешь. А пока моешь посуду, думаешь о завтрашнем уроке.
— Поэзия?
— Стихи тоже, причем вытащить может не книжка, а какой-нибудь один маленький текст.
— Вы сегодня хотели прийти в школу с брошью «Больше смысла», но по дороге ее потеряли и сказали, что «смыслы утеряны». Как их вернуть?
— Смыслы помогает вернуть только то, в чем их находишь. Работа, например. Иногда я в таком состоянии, что утром и не встать. Думаю, сейчас позвоню и скажу, что я сегодня прийти не могу. В конце концов, мне 65 лет, я живу в полутора часах езды от школы. Но я смотрю на часы и говорю себе: «А ведь они уже встали. Они же зачем-то придут. Значит, они чего-то ждут. Значит, и я должна прийти, чтобы этот час их жизни не был потрачен зря». И в общении с коллегами находишь смыслы. В семье — просто быть рядом с родными и близкими людьми. Знаете, пожалуй, и все. А что больше этого? Смыслы только в этом. Больше ни в чем.
Фото: Юлия Иванова