Победил в олимпиаде, стал первым в вузе, пережил депрессию и улетел в Камбоджу. Студент ВШЭ Павел Косухин
Победил в олимпиаде, стал первым в вузе, пережил депрессию и улетел в Камбоджу. Студент ВШЭ Павел Косухин 20 февраля, 2026. Дарья Рощеня Первая работа, учеба по обмену и поиски себя
Павел Косухин родился на Камчатке, вырос в закрытом военном городке, мечтал посвятить себя творчеству Пастернака, а вместо этого уехал в экспедицию в джунгли Камбоджи. Он стал призером Всероса и поступил в вуз мечты, а потом пережил депрессию и пересмотрел свою жизнь. О жизни и учебе студент Высшей школы экономики Павел Косухин рассказал «Правмиру».
Как меня не взяли в Примаковку
Большую часть жизни я прожил в военном городке Власиха. Поселок вроде бы крупный, но ты все равно знаешь многих в лицо, и школ всего две. Я учился в школе имени А.С. Попова, она входит в топ-250 школ области.
В десятом классе я начал участвовать в олимпиадном движении. И однажды случайно оказался в гимназии Примакова (гуманитарный кластер, в котором обучаются ребята из 41 региона России, а обучение ведется на двух языках — русском и английском. — Примеч. ред.). Моя подруга мечтала поступить в эту гимназию и предложила пойти с ней. Меня поразило все: современная обстановка, возможность выбирать предметы, куча внеурочной активности. В моей школе ничего такого не было.
За компанию я сдал три вступительных экзамена в формате ЕГЭ: русский, математику и, самое страшное для меня, английский. В школе у меня по английскому была натянутая пятерка. Я выезжал за счет кратковременной памяти. Быстро заучивал что-то перед уроком и после тут же все забывал.
Вступительные сдал сносно, в отличие от подруги. Ее завернули сразу, а меня пригласили на финальное собеседование.
Тогда я был довольно зажатым мальчиком. Думал, что хочу заниматься филологией, быть школьным учителем русского и литературы. А комиссии на собеседовании совершенно искренне рассказал, что рассматриваю для себя и военное училище (Академию материально-технического обеспечения имени генерала армии А. В. Хрулёва), и даже экономикой готов заниматься. Зачем я вывалил все варианты, не знаю. Главное, у меня не было единого очерченного маршрута. А в гимназии Примакова воспитывают лидеров, людей амбициозных, которые четко знают, чего хотят. Видимо, комиссии моя неопределенность не понравилась. Спустя две недели мне пришел отказ в поступлении.
После того, как я сдал экзамены, увидел, как устроено обучение, пообщался с ребятами, мне так хотелось там учиться! Поэтому отказ меня разозлил. Я решил: во что бы то ни стало выиграю Всероссийскую олимпиаду школьников, чтобы доказать им, чего я стою.
Как я стал призером ВсОШ
До десятого класса я участвовал в олимпиадах несерьезно — максимум проходил на муниципальный этап, и то чтобы прогулять школу (по справке) или получить дополнительные оценки. Когда у меня поменялся преподаватель литературы, я прошел на региональный этап.
До заключительного этапа не хватило балла. Я был тринадцатым из двенадцати, то есть открывал список тех, кто не попал в Артек, где проходил финал. Конечно, я расстроился. Но, оглядываясь назад, понимаю: это поражение стало благословением. Что бы я делал на финале без подготовки?
После этого я поехал сначала в образовательный центр «Взлет», когда учился в 10-м классе. В августе, перед 11-м — в образовательный центр «Сириус». Эти поездки перевернули меня. Во «Взлете» и «Сириусе» я нашел тех, с кем было интересно, кому мог довериться, с кем сумел разделить увлечения. Я научился не бояться самовыражаться и двигаться вперед. Словом, это глава моей жизни, которая во многом сделала меня тем, кем сейчас я являюсь.
В 11-м классе я поехал в «Сириус» на олимпиадную программу подготовки благодаря своему 13-му месту. Там я познакомился с членами жюри, с организационным комитетом, с теми, кто разрабатывает задания для заключительного этапа ВсОШ по литературе. Это была невероятная прокачка.
На устном туре предстояло сделать развернутое сообщение на основе культурных, литературных, исторических знаний. В качестве задания досталась первая постановка Максима Горького «На дне» (нам дали вырезки из газет того времени). На подготовку — час. Итогом стал диплом призера, до победы не хватило шести баллов.
В апреле, уже после финала ВсОШ, во «Взлете» была программа по литературному творчеству и лингвистике. Призеров заключительного этапа собрали в гимназии Е.М. Примакова. Нас привели к директору, Майе Майсурадзе. Она начала расспрашивать, кто мы и откуда.
И тут случился мой триумф. Я рассказал, что я призер ВсОШ, а год назад пытался поступить в гимназию, но меня не взяли.
Сейчас я рад, что все сложилось именно так. Я прихожу в свою старую школу во Власихе, где меня все любят, где я близко знаком с директором. Учеба там оставила добрые воспоминания. Я доволен, что стал первопроходцем в родной школе, сумел мотивировать других. После меня призерами ВсОШ по русскому и литературе стали две девочки.
Как променял Пастернака на яванскую литературу
Высшая школа экономики была для меня пределом мечтаний, чем-то недосягаемым. Родители, особенно мама, ратовали за МГУ или СПбГУ, но в итоге поддержали мой выбор, как поддерживали всегда и во всем: в пинг-понге, плавании, самбо, увлечении литературой.
Я был победителем не только ВсОШ, но и «Высшей пробы». И когда встал вопрос о поступлении, собирался подавать документы на филологию во ВШЭ (в том числе в филиалы в Питере, Нижнем Новгороде, Перми). Проблема в том, что по БВИ, то есть без ЕГЭ, нельзя было поступить абы куда. С моими олимпиадными достижениями можно было попасть на программы, связанные с медиакоммуникациями, рекламой, филологией, или в Институт классического Востока и Античности.
Мама, мониторя сайт Вышки, нашла программу «Языки и литература Юго-Восточной Азии». Мы стали это обсуждать.
Обычно в востоковедение приходят те, кто с детства учит китайский, или кто влюблен в K-pop, дорамы или аниме. У меня не было ничего из этого. Корея никогда меня не интересовала. Китай всегда казался чем-то недостижимым. Японскую культуру я люблю, Миядзаки и Синкай для меня высокое искусство, но даже из аниме я смотрел от силы пару сериалов против 200, которые видели многие мои знакомые. Как сказала нам на первом курсе преподавательница по тайскому: «Учить языки Юго-Восточной Азии идут самые сумасшедшие студенты».
Родители, зная мой интерес к отечественной литературе, не пытались меня переубедить. Мама скорее размышляла вслух о перспективах учебы по программе литературы Юго-Восточной Азии, приводила рациональные аргументы. Говорила про разворот государственной политики на Восток. Впрочем, для меня это было неважно. Мне хотелось заниматься литературой и культурой. А про Таиланд и Индонезию (Бали) я знал лишь одно: это популярные курорты. Ни про язык, ни про культуру — никакого представления.
«12 веков яванской литературы» стала первой книгой о регионе. Она написана нидерландским индонезистом и посвящена 12 знаковым произведениям литературы Индонезии. Потом я взялся за этнографические исследования. Понял, насколько Индонезия богата культурно. Подруга, которая жила с родителями в Таиланде почти полгода, дала мне «Рамакиен» — тайскую версию «Рамаяны». Я заинтересовался литературой Юго-Восточной Азии всерьез.
Был и другой, прагматичный мотив. Специалистов по европейским литературам — тысячи. По Пастернаку, которого я очень люблю, есть такие гиганты, как Александр Жолковский и Константин Поливанов. Легко, занимаясь наукой, попасть в тень мастодонтов от науки. Они сделали так много для исследования творчества поэта, что имя Пастернака навсегда будет связано с их работами.
А специалистов по классической малайской литературе — единицы. Например, Любовь Витальевна Горяева, у которой я учусь, работает с рукописями на джави, письменности архипелага, основанной на арабской вязи. Она занимается классической малайской литературой. Специалистов такого высочайшего уровня в России, как она, больше нет. То есть в этой области гораздо больше простора для самореализации. Так что, пойдя в ВШЭ, я остался филологом, просто сменил угол зрения с Запада на Восток. И ничуть не жалею.
Как со мной случилась депрессия
На первом курсе я был отличником и закрыл год первым местом в рейтинге. Я ни разу не прогулял ни одной пары, даже по болезни. Посещал все, включая факультативный английский. Это был классический синдром отличника.
При этом первый курс стал самым тусовочным временем в моей жизни. Всю осень я каждые выходные проводил в клубах. Приезжал домой в 7 утра в субботу, спал до 11–12, а потом вставал и делал уроки, чтобы в понедельник прийти подготовленным. Я жертвовал своим здоровьем — недосып, энергетики.
Эта гонка началась еще в 11-м классе. Тогда мой распорядок дня выглядел так: я не выходил на улицу. Просыпался, завтракал под видеолекции, читал литературу, выписывал цитаты. Два раза в неделю писал огромные анализы: ставил таймер на 5 часов и все это время строчил текст, как на олимпиадном туре.
Уже тогда, в 11-м классе, у меня случился сильный нервный срыв в Сириусе. После этого родители перевели меня на самостоятельное посещение школы, чтобы хоть как-то разгрузить. Пострадала в основном социализация.
На первом курсе история повторилась: нагрузка, страх что-то пропустить, синдром самозванца. Олимпиадники — это часто сложные, неуравновешенные люди с кучей психологических проблем. Я был таким же. Усталость копилась, и это привело к серьезным последствиям.
Осенью, когда я учился на втором курсе, мы с мамой поехали в Стамбул. И меня переклинило. Октябрь, море, лайнеры, вся Турция празднует 100-летие республики. Улицы украшены флагами. Это было безумно красиво. И я вдруг понял: можно жить иначе. Не в этой вечной гонке, не в попытке доказать всем, что ты лучший.
Когда я вернулся, мне ничего не хотелось делать. Совсем. Я перестал видеть смысл в учебе, в науке, в том, чтобы быть первым. Пришлось обратиться к специалисту. Мне диагностировали депрессию.
Второй курс превратился в борьбу. Были попытки отчислиться. Я всерьез хотел перепоступать в Новороссийск на морское судоходство и даже начал готовиться к ЕГЭ по новым предметам. Учеба, конечно, посыпалась. Из первого места в рейтинге я улетел далеко вниз. Я много прогуливал, пошел работать авиакурьером.
К счастью, я пропил курс антидепрессантов. За полгода удалось справиться с тревожным состоянием и вернуться к нормальной жизни. Но вернулся я уже другим человеком. Так что Стамбул сломал мой перфекционизм.
Как возил крабов и тюльпаны через всю страну
В самый разгар кризиса, когда учеба валилась из рук, я начал искать работу. Нашел неожиданным способом. У папы на Камчатке был подчиненный, который занимался грузоперевозками — работал воздушным курьером. Обычные пассажирские рейсы, но с тоннами багажа. Это распространенная практика, народ возит все подряд. Я начал работать с ним.
8 рейсов туда-обратно. Пока не сделаешь все 8 — не платят. Я летал по маршруту Москва–Петропавловск-Камчатский и обратно.
Тогда у «Аэрофлота» были правила, что на одного человека можно сдать по 30 коробок багажа, каждая — до 23 килограммов. Нас было двое-трое, и мы с огромными тележками еле-еле передвигались по аэропорту. Сдать багаж, потом на Камчатке все это собрать, погрузить, физически очень тяжело. А еще нужно пережить 8 часов полета туда, 2 часа перерыва и 8 часов обратно. Почти целые сутки в самолете. Организм выдерживает с трудом, но все равно дико интересно.
С Камчатки мы возили рыбу, крабов, икру. Тогда были ограничения 10 килограммов на человека. В обратную сторону, из Москвы на Камчатку, везли «цивилизацию»: помидоры, огурцы, потому что там с этим беда и цены космические; технику — айфоны, айпады.
Но самый кайф был перед 8 марта. Мы везли на Камчатку тюльпаны. Представьте: куча коробок, доверху набитых цветами, и мы тащим это все через полстраны.
Прилетаешь на Камчатку в 11 утра, обратный рейс в 13:00. Успеваешь только перекусить в бизнес-зале, если повезет, и погрузиться обратно.
Но однажды коробок было так много, что мы просто не успели на обратный рейс. Самолет в Москву улетел без нас. Пришлось остаться на ночь в Петропавловске с коллегой. Джетлаг был жесткий. Вечером выползли гулять.
Была зима, холодно, но снега почти не было — один лед. Мы пошли смотреть бухту и океан. Правда, в темноте было мало что видно, но сам факт — мы стояли на берегу Тихого океана. Поболтали, поели местной еды, утром выпили кофе и полетели обратно. Это было невероятно.
Я отлетал так почти год. А на день рождения, в апреле, на почту от работодателя получил в подарок билет в бизнес-класс: Москва — Дубай, туда-обратно. Он подарил мне его за хорошую работу. Дубай, если честно, понравился мне меньше всех мест, где я был. Это был невероятный опыт, и я до сих пор благодарен за него.
Как я переосмыслил жизнь
Сейчас я совмещаю учебу с работой в маркетинговом агентстве. Как ни странно, именно кризис, депрессия и работа помогли мне пересмотреть отношение ко многим вещам.
Я понял, что история литературы — не то, на что я готов тратить все свои ресурсы. Наука в России переживает не лучшие времена: грантов меньше, выбить деньги на экспедиции — проблема. Мои преподаватели — уникальные специалисты, но я вижу, как им тяжело. Мечта об Академии наук и кресле президента, а я всерьез мечтал об этом, ушла.
Но это не значит, что я разлюбил науку. Я хочу заниматься индонезийским языком и литературой, но в своем темпе. Если на первом курсе я вгрызался даже в скучнейшие темы по палеолиту, то теперь позволяю себе где-то пропустить, где-то читерить.
Я вынес из истории с депрессией главный урок: есть ценности, которым нельзя изменять. Первая ценность — это я сам. Работа с психологом и психиатром научила меня ставить на первое место свой комфорт и комфорт близких. Не перерабатывать, не выгорать, если дело не приносит огромного удовольствия.
Три раза в неделю я стабильно хожу в зал. Стараюсь высыпаться. Ритм жизни все еще бешеный — работа плюс учеба, — но он стал более осознанным. Теперь я знаю, что победа в олимпиаде и красный диплом не стоят того, чтобы потерять себя.
Как я оказался в Индонезии
С начала обучения в Вышке я рассматривал возможность стажировки в Индонезии. Нам это обещали, а я вдохновлялся историями студентов-вьетнамистов, которые ездили во Вьетнам.
Но внезапно возможности закрылись. И даже программа правительства Индонезии с полным финансированием: билеты, виза, проживание, стипендия — схлопнулась.
В 2024-м в Индонезии прошли выборы, новым президентом стал Пробово Субьянто — и программу приостановили на неопределенный срок из-за ряда политических изменений.
Остался последний вариант: общая университетская мобильность ВШЭ. Это система договоров с иностранными университетами в Китае, Южной Америке, Мексике, Бразилии, странах СНГ, даже пара европейских есть — в Венгрии и Италии. Но большинство вузов, конечно, в Азии.
Когда я подавался на академическую мобильность Вышки, было четыре индонезийских вуза: Университет Индонезии (расположен в пригороде Джакарты), Институт коммуникаций и бизнеса LSPR (тоже Джакарта), Технологический институт Сурабаи и Бандунгский технологический университет.
Первые два вуза отпали сразу из-за локации. Джакарта — перенаселенный, грязный мегаполис. Сурабая — второй по величине город на Яве. С одной стороны, он не такой огромный и загруженный, как столица. С другой — развитый, с инфраструктурой, там есть все необходимое. Я выбирал не столько университет, сколько город. Потому что у меня специфическая программа, и большинство предметов в любом случае пришлось бы закрывать самостоятельно в Москве.
В итоге я попал в Технологический институт Сурабаи по первому приоритету. Конкуренции почти не было: Индонезию выбирают редко. В прошлом году на все индонезийские вузы было 12 мест. Из ВШЭ на осенний семестр поехала, по сути, только моя группа.
Процедура подачи документов довольно простая. Главное — экзамен по английскому. Обычно университеты принимают IELTS, TOEFL, но многие готовы принять внутренний тест Вышки (формат IELTS). Дальше от соискателя требуется учебный план, который согласовывается с учебным офисом, мотивационное эссе и стандартный пакет документов на выезд.
Обучение за границей бесплатное, но все остальное — перелет, жилье, виза, еда — ложится на тебя. Индонезия оказывается идеальным вариантом, потому что жить там недорого. У меня выходило около 35 тысяч рублей в месяц. В эту сумму входило жилье, еда, кофе каждый день, бабл-чай, иногда рестораны. Я не шиковал, но и не голодал. Отдельно был бюджет на сувениры и путешествия.
Самая дорогая часть — билеты. В Вышке есть единоразовая стипендия на мобильность — 150 тысяч. Но получить ее довольно сложно. Едет по обмену около 150 человек по всему миру, а стипендий — 20. Чтобы попасть в число счастливчиков, нужно быть в первом проценте рейтинга вуза. У нас на курсе 50 человек, первый процент — это первое место. Не второе, не третье, а именно первое. Я уже не на первом. После кризиса и депрессии рейтинг мой просел. Но, честно говоря, я не расстроился. Кому-то эти деньги нужнее, а я и без них чувствовал себя отлично.
Родители оплатили мне билеты и визу. Все остальное в Индонезии я покрывал сам — за счет работы и президентского гранта.
Как учился в Сурабае
Индонезийский язык у меня где-то на B1+, ближе к B2. На свободные темы я говорю спокойно. Однажды ехали с таксистом и обсуждали, как китайцы выкачивают из Индонезии дешевую нефть, перерабатывают ее и через Сингапур поставляют обратно уже дорогой бензин. Нормальный такой разговор получился.
Но нелепые ситуации случались не раз. Как только я начинал говорить с индонезийцами на их языке, они упорно отвечали мне на английском. Прямо настойчиво. Даже если грамотно говоришь, тебе все равно отвечают на английском. Я так и не понял, почему.
Я поступил в технологический институт, в котором выбрал курс по фотографии и видеографии. Сначала думал про бизнес-направление, сходил на несколько пар. Не зашло. А фотография была всегда мне интересна.
В Индонезии мне было непросто. Четвертый курс — самый сложный за все обучение во ВШЭ, сложнее первого. А совмещать учебу в двух странах — отдельный вид ада. У меня было два очных дня в университете в Сурабае, дистанционная учеба в Москве и работа.
Выглядело это так: просыпаюсь, успеваю в зал, душ, завтрак, сборы и на байке в универ. Там одна пара, но длится она минимум 4 часа. В Индонезии не принято дробить предметы на несколько занятий в неделю — у тебя одна встреча, но на полдня.
Пара заканчивается. Бегу обедать где-нибудь рядом, потом сажусь в кофейню с хорошим вайфаем и начинаю работать. В 10 утра по Москве (в 14 по местному) стартует мой рабочий день. У меня был трудовой договор на 6 часов.
Дальше — параллельная реальность. Я работаю и одновременно пытаюсь быть в курсе московских пар. Занятия в Индонезии заканчиваются к 8 вечера по местному, тогда же я закрываю ноутбук. Еду домой, ужинаю, чуть отдыхаю и спать.
Два очных дня в неделю — это мне еще повезло. Потому что остальное время я мог сидеть в лобби общежития (там интернет лучше) и работать. С преподавателями в Москве мы договорились, и все пары у нас были дистанционными. Группа у нас маленькая, девять человек, а преподаватели понимают, что для востоковеда пожить в стране, которую он изучает, святое. Пары с носителем индонезийского мне разрешили не посещать, зачли оценки из местного вуза. Но объем работы все равно был бешеный. Домашка по одним предметам, домашка по другим. И полное ощущение, что ты никогда и ничего не успеваешь.
Как я ел темпе, перкедел и жареные бананы в кляре
Индонезийцы необычные. С одной стороны, безалаберные. Для них нормально не перепроверить информацию, отправить и забыть. Опоздания — вообще стиль жизни. Даже преподаватели могут прийти на полчаса позже. Прошел час занятия — они все равно приходят как ни в чем не бывало.
С другой стороны, они невероятно сфокусированы на учебе. В общаге ребята сидели в коворкингах до двух-трех ночи. Прямо засыпали там. В режиме «надо» выжимают себя до капли.
Индонезия в целом похожа на другие юго-восточные азиатские страны, но так как она мусульманская, оттого и закрытая. Хотя люди приветливые, дружелюбные, чужаков не подпускают дальше определенной дистанции. За полгода я не завел близких индонезийских друзей. С филиппинцами — да, с малайцами — легко находил общий язык, а они очень похожи на индонезийцев. Но ни одного друга-индонезийца так и не приобрел. Возможно, мы были в одной лодке студентов по обмену, а местные — сами по себе.
От жизни в Индонезии меня оттолкнуло многое, в том числе еда. Индонезийская кухня — это жирно, остро и много пальмового масла. Острее, чем в Таиланде. Если ты не готов есть перец тоннами, будет сложно.
Мне очень зашло темпе. Запеканка из ферментированных соевых бобов. Из таких бобов готовят разные блюда: жарят их, маринуют. Еще понравились жареные бананы в кляре — популярная уличная еда. И перкедел — картофельные оладьи со специями, типа драников. Рыбу полюбил: икан леле — что-то вроде небольшого сомика, с рисом и овощами идеально. А вот курица в дешевых местных кафешках — это боль. Она сухая, пережаренная, безвкусная.
Едят индонезийцы три раза в день. В кафе-ресторан обычно ходят компаниями. Меня пару раз звали, было здорово. Но чаще все-таки питаются в маленьких уличных кафешках — варунгах. Это даже не столовая, а просто точка с парой блюд, дешево и сердито.
Так как мы учились работать с кадром, светом, съемкой, заданий по фотографии было немало. Однажды мне нужно было снять закат. Я поехал в Семаранг, крупный портовый город на Центральной Яве. Планировал найти пляж рядом с портом, чтобы в кадр попали корабли. Приехал ближе к вечеру. Заката не случилось, было пасмурно. Пляжа тоже не оказалось. Местные ловили рыбу у небольшого болота, которое переходило в океан.
Гулял, искал интересные кадры, начало темнеть, и я понял, что заблудился. Рядом оказался нефтеперерабатывающий завод, охранники которого сориентировали, как мне выйти к месту, где можно хотя бы такси вызвать. Но когда я вышел к людям, начался дикий дождь и такси вызвать стало невозможно.
Я забежал в маленькую лавочку к индонезийской бабушке. Она налила мне воды, пыталась продать сигареты. Но наличных у меня не было и отблагодарить ее я не мог. Мы просто сидели вдвоем, ждали, пока дождь чуть стихнет. Это был душевный вечер. Наверное, самое яркое воспоминание за всю поездку, не связанное с учебой.
Как провел месяц в джунглях Камбоджи
Я поехал в экспедицию в Камбоджу. Принципиальная разница между учебой по обмену и экспедицией в том, что в Индонезии я учился, а в Камбодже — работал. Я почти не ходил на пары, потому что мы с утра до вечера были в поле.
Режим дня был такой:
Мы жили в поле, рядом с лесом в традиционных домиках на небольших сваях. Стекол в окнах не было — только ставни. Поэтому вся живность, которая обитала вокруг, жила с нами: комары, жучки, сверчки. Ко мне однажды залетела гигантская медведка. Я даже не знал, что они бывают таких размеров.
Спать приходилось под москитной сеткой. Первое время было жутковато. Потом привык. Эти насекомые стали просто соседями. Они уже не доставляли дискомфорта, просто жили своей жизнью, а я — своей.
Общение с местными происходило через проводника. Его звали Саат.
Сергей Юрьевич Дмитренко, директор Института лингвистических исследований РАН, руководитель нашей экспедиции, ездит в Камбоджу уже лет десять. В одну из первых поездок, когда он выбирал место для экспедиции, он познакомился с Саатом. Тот тогда работал таксистом на байке. Был сезон дождей, они вместе свалились в реку, так и подружились.
С тех пор Саат — бессменный проводник всех экспедиций. Он даже держит гестхаус, где постоянно останавливаются европейцы. Мы общались с местными через него: с ним говорили по-английски, он переводил нам на кхмерский. Формат полевых исследований был скорее интервью: мы спрашивали, местные отвечали.
В этой поездке у нас было несколько исследовательских задач.
Первое — языковая работа. Мы собирали лексический материал: словари по спискам минимальных лексических единиц, нарративы, тексты ритуального и технического содержания, сказки, фольклор. Потом расшифровывали.
Второе — этнография. Мы работали на кладбищах, изучали традиционные похоронные обряды, устройство захоронений. Это отдельная, непростая тема.
Третье — охота. Нас интересовало, как местные жители охотятся: на крупных и мелких животных, с ловушками, с арбалетами, с ядами.
Тема ядов меня зацепила особенно. По сути это область этноботаники, когда растения изучаются с точки зрения их культурной ценности для народа. Какие растения используют, зачем, как добывают, как хранят.
Мой доклад на Конгрессе антропологов и этнографов России в Перми в 2025 году был посвящен именно ядам в традиционной охоте малочисленных народов Камбоджи. Мы делали его вместе с Сергеем Юрьевичем Дмитренко и Марией Владимировной Станюкович. Рассказывали про охотничьи практики с использованием ядов: какие растения, как готовят, как наносят на стрелы, какой эффект.
Потом, в декабре 2025-го, я выступал в СПбГУ с продолжением — уже про яды в охотничьих практиках народов Юго-Восточной Азии в целом.
В Камбодже я прожил всего месяц, но за это время успел объехать всю страну, посмотреть, как живут люди в провинции. И мне там было комфортно. В Индонезии я чувствовал дистанцию, которую местные держат с чужаками. В Камбодже этой дистанции не было. Мне близка буддийская философия и отношение к жизни. Поэтому мне легче понять и принять распорядок дня камбоджийцев.
Плюс еда. Камбоджийская еда вообще не острая. Казалось бы, страна рядом с Таиландом, а кухня совсем другая.
Я очень люблю контрастные города. Бангкок — контрастный. А Пномпень еще контрастнее. Рядом с тобой руины и трущобы одновременно, а через дорогу — гигантское казино, построенное китайцами (хотя казино в Камбодже формально запрещены). Это создает какую-то сумасшедшую энергию.
Как я понял, что Юго-Восточная Азия — место силы
Каждый вечер в Камбодже местные жители жгли костры. В основном, кажется, сжигали мусор. И этот запах был везде. Он сопровождал меня постоянно. Когда я приехал в Индонезию, ловил себя, что пытаюсь учуять этот запах. Не мог и потому грустил. Камбоджийская провинция для меня навсегда пахнет дымом.
Вообще, опыт, полученный в экспедиции и во время учебы по обмену, мне пригодится при любом сценарии. Если останусь в науке — у меня есть уникальный полевой материал. Если уйду в бизнес — я знаю страны, людей, понимаю культуру. Могу быть торговым или не торговым представителем в Юго-Восточной Азии. Для компаний, которые работают с регионом, это дорогого стоит.
Сейчас я учусь на четвертом курсе. Я понял, что меня гораздо больше тянет в поле, чем в кабинет. Кабинетная наука — это здорово, но если выбирать, то полевую науку, потому что это приключение. Помните Индиану Джонса? Как он прыгает по развалинам, обходит ловушки, собирает реликвии? У филологов и этнографов работа не менее интересная. Только вместо развалин — постоянная коммуникация с местными жителями. И тоже разные открытия, интересные места.
Я понимаю, что были великие исследователи, которые двигали антропологию и этнографию, оставаясь кабинетными учеными. Но мне такое неинтересно. Полевой опыт, в первую очередь, история про впечатления. Про то, что ты видишь своими глазами, чувствуешь кожей, запоминаешь навсегда.
У меня пока нет четкой картинки, чем я хочу заниматься после вуза. Сейчас работаю в маркетинговом агентстве. Дальше, скорее всего, будет магистратура по маркетингу, пиару или рекламе. Благодаря программе обучения мое мировоззрение развернулось на 180 градусов. У меня появился огромный культурный бэкграунд, опыт путешествий, опыт жизни в других странах.
Я не хочу себя ограничивать изучением одной страны или региона. Мне интересно попробовать разное. Хочу побывать в Центральной Азии, в Восточной — Япония, Китай. Очень тянет в Южную Америку. В Европу тоже хочу. И в Африку обязательно.
Но насколько же комфортно я себя чувствую в Юго-Восточной Азии! Не смотрю на мусор, на запахи, на то, вкусно или невкусно. Я просто приезжаю и чувствую, что попал в свое место. У меня такой склад, наверное. Мне все это по душе. Это тот регион, в который я готов возвращаться снова и снова, бессчетное количество раз. И каждый раз открывать его для себя по-новому.
Фото: Юлия Иванова и из личного архива героя публикации